Неточные совпадения
Здесь дан недосягаемый идеал
религиозной праведности, добродетели не ради кантовского «добра», но для Бога, не во имя мертвого
долга, но всецело из любви к Творцу и заповедям Его.
Человечество
долгие века жило непосредственной социально-органической жизнью, причем все общественные формации, даже и самые тяжелые, освящались силою давности и утверждались
религиозной санкцией: касты, рабство, крепостничество рассматривались как непреложные и почти богоустановленные устои жизни, благодаря чему они утрачивали часть своей ядовитости и тяготы.
Остается вопрос: какова же
религиозная природа этой общественности, в которой этика видит лишь материал для
долга, косный и непросветленный объект для применения категорического императива?
Вскоре к нему присоединился пожилых лет черноватенький господин, весь в черном и весь до невозможности застегнутый с тем особенным видом помешательства, которое дает людям близкое знакомство с небом и натянутая
религиозная экзальтация, делающаяся натуральной от
долгого употребления.
Я от многого мог отказаться в жизни, но не во имя
долга или
религиозных запретов, а исключительно во имя свободы и, может быть, еще во имя жалости.
Русская
религиозная философия пробудилась от
долгого сна мысли вследствие толчков, полученных от германской философии, главным образом от Шеллинга и Гегеля.
Но
религиозная тема, которая среди интеллигенции
долгое время была под запретом, была выдвинута на первый план.
Даже с практической стороны он не видит препятствия; необходимо отправиться в Среднюю Азию, эту колыбель
религиозных движений, очистить себя
долгим искусом, чтобы окончательно отрешиться от отягощающих наше тело чисто плотских помыслов, и тогда вполне возможно подняться до созерцания абсолютной идеи, управляющей нашим духовным миром.
Свобода в
религиозной жизни есть обязанность,
долг.
У нас в России
долгое время было рабство и варварство, а потом наступил революционно-реакционный хаос, но у нас же, плохих европейцев, нашла себе приют неведомая Европе духовная жажда, неустанная работа лучших наших людей над вопросом
религиозным.
Я тогда еще верил по — отцовски и думал, что счеты отца сведены благополучно: он был человек
религиозный, всю жизнь молился, исполнял
долг, посильно защищал слабых против сильных и честно служил «закону». Бог признает это, — и, конечно, ему теперь хорошо.
Эта идеализация и сублимация мести как
религиозного и нравственного
долга находит свое метафизическое завершение и увенчание в идее ада.
Невозможно и не должно отказаться от любви во имя
долга, социального и
религиозного, это рабье требование, отказаться можно только во имя свободы или во имя жалости, то есть другой любви же.
Когда же христианство предлагается как
долг и идеал народу, он по естественному чувству самосохранения ищет средств обезопасить себя от «всепоядающего огня» религии, от истребляющих молний неба — и находит это средство в самостоятельной, объективной ценности церковного символа,
религиозной формы, доброго дела — в православии, правоверии и обрядоверии».
Это было давно; один русский, политический ссыльный, человек очень образованный и в то же время
религиозный, что еще встречается в России, бежал с каторги и, после
долгого и мучительного блуждания по сибирским лесам, нашел приют у каких-то сектантов-изуверов.
Со всех сторон стекались итальянцы и чужеземцы, многие из любопытства видеть великолепное зрелище, иные по
долгу, другие из любви к искусству или чувства
религиозного.
Если в старой России, до революции, церковь была
долгое время в рабстве у самодержавного государства и управлялась деспотически то Победоносцевым, то Григорием Распутиным, если после революционного переворота церковь бессильна справиться с безбожной народной стихией и не может иметь определяющего влияния на судьбу России, то это означает не немощь той Церкви Христовой, которой не одолеют и врата адовы, а немощь церковного народа, духовное падение народа, слабость веры, утерю
религиозной верности.
И нам необходим
долгий труд цивилизации, в которой есть своя секуляризованная
религиозная правда.
Собор собирается в трудное время
религиозного падения и
религиозной измены русского народа, после слишком
долгого рабства и паралича русской церкви.
Остров этот очень
долгое время был пуст и заброшен: на нем рос лишь высокий бурьян и глухая крапива; но лет двадцать тому назад на нем разведена большая огородная бакша, составляющая нынче временную собственность одного очень оригинального человека, ставшего вне старогородских
религиозных партий и избравшего себе путь — им же не всякий способен идти.
Рубановский, человек
религиозный до мистицизма, злой мартинист, как его звали в обществе, во всю свою жизнь, с суровой строгостью и с тягостною для всех точностью, свято исполнял
долг суда и правды на поприще своей разнообразной и долговременной служебной деятельности.